отца.
После обеда джентльмены надолго задержались за десертом, и Молли слышала, как они смеются, а потом увидела, как они в сумерках неспешно бродят поблизости от дома, — Роджер без шляпы, держа руки в карманах, шел рядом с отцом, который вернулся к своей обычной громогласной и добродушной манере и не вспоминал об Осборне. Vae victis! [22]
И таким образом, при безмолвной оппозиции со стороны Молли и вежливого безразличия, отдаленно соседствующего с добротой, со стороны Роджера, они старательно избегали друг друга. У него было множество занятий, для которых он не нуждался в помощниках, даже если бы она была способна помогать. Хуже всего было то, что он, как выяснилось, имел обыкновение занимать библиотеку, ее излюбленное убежище, по утрам, до того как миссис Хэмли спускалась вниз. Приоткрыв полузатворенную дверь на второй или третий день после его приезда, Молли застала Роджера погруженным в бумаги и книги, которыми был завален большой, обтянутый кожей стол, и тихонько удалилась, прежде чем он успеет обернуться и рассмотреть ее настолько, чтобы отличить от одной из горничных. Каждый день он выезжал верхом — иногда с отцом в отдаленные поля, иногда еще дальше, чтобы как следует проехаться. Молли охотно составила бы ему компанию в таких поездках, так как очень любила верховую езду, и, когда она только еще приехала в Хэмли, поговаривали о том, чтобы послать за ее амазонкой и серым пони, но сквайр после некоторого размышления сказал, что обычно он лишь переезжает с поля на поле, где трудятся его работники, и потому опасается, что такая медленная езда ей будет скучна: десять минут ехать по рыхлой, тяжелой земле да двадцать минут неподвижно сидеть в седле, слушая, как он дает наставления своим работникам. И вот теперь, когда ее пони был уже здесь и она могла бы ездить с Роджером, не причиняя ему никаких хлопот (уж об этом она позаботилась бы), — никто, по-видимому, и не думал возобновлять это предложение.
В общем, до его приезда в Хэмли было гораздо приятнее.
Ее отец приезжал довольно часто. Правда, порой случались долгие необъяснимые периоды отсутствия, когда дочь начинала беспокоиться о нем и гадать, что с ним могло случиться. Но, возвращаясь, он приводил разумные причины; и несомненное для нее право на знакомую его домашнюю нежность, и присущее ей умение безошибочно и точно понимать ценность и его слов, и его молчания делали эти краткие встречи непередаваемо чарующими. В последнее время ее неизменным вопросом стало: «Когда мне можно будет вернуться домой, папа?» Не то чтобы она чувствовала себя несчастной и неприкаянной: она всей душой полюбила миссис Хэмли, она была любимицей сквайра и никак не могла понять, почему некоторые люди так боятся его. Что до Роджера — надо сказать, он если не приносил ей радости, то и не лишал таковой. Но ей хотелось снова оказаться дома. Почему — она объяснить не могла, но знала это твердо. Уговоры мистера Гибсона утомили ее до того, что она устало примирилась с мыслью о разумности и необходимости оставаться там, где она есть. И тогда усилием воли она прекратила свои просьбы, видя, что их повторения терзают ее отца.
Во время ее отсутствия медленное течение несло мистера Гибсона в сторону брака. Отчасти он сознавал, куда движется, отчасти же это было подобно медленному плаванию во сне. Он был скорее пассивным, нежели деятельным участником происходившего: хотя, если бы его разум не одобрял шага, к которому он склонялся, если бы он не верил, что второй брак будет наилучшим способом разрубить гордиев узел домашних затруднений, он мог бы сравнительно легко сделать усилие и безболезненно высвободиться из сети обстоятельств. Произошло это следующим образом. Леди Камнор, выдав замуж двух старших дочерей, обнаружила, что ее труды по сопровождению в свете младшей, Харриет, существенно облегчаются благодаря их содействию, и у нее наконец появилось время поболеть. Она была, однако, слишком энергична, чтобы позволять себе эту прихоть постоянно, и допускала полный упадок сил лишь от случая к случаю, вследствие долгой череды обедов, позднего времени и лондонской атмосферы, и тогда, оставив леди Харриет на попечение либо леди Каксхейвен, либо леди Агнес Мэннерс, отправлялась в сравнительный покой поместья Тауэрс, где находила себе занятие в благотворительности, которой прискорбно пренебрегала в сумятице Лондона. Этим летом силы оставили ее раньше обычного, и она жаждала сельского покоя. К тому же она считала, что состояние ее здоровья стало гораздо хуже по сравнению с предыдущим годом, но ни слова не сказала об этом ни мужу, ни дочерям, сохраняя свое признание для ушей мистера Гибсона. Ей не хотелось лишать леди Харриет радостей городской жизни своими опасениями, которые еще могли, в конце концов, оказаться напрасными, но при этом она не желала оставаться в одиночестве на три-четыре недели до того, как семья соберется в Тауэрс, — еще и потому, что предстояло ежегодное празднество для школьных опекунш, а между тем и сама школа, и предстоящий визит связанных с нею дам уже в значительной степени утратили привлекательность новизны.
— В четверг, девятнадцатого. Харриет, — задумчиво произнесла леди Камнор, — что ты скажешь насчет того, чтобы приехать восемнадцатого и помочь мне пережить этот долгий день? Ты могла бы остаться в деревне до понедельника и отдохнуть несколько дней на вольном воздухе, а потом, посвежевшая, вернулась бы к своим развлечениям. Твой отец, я уверена, привез бы тебя — ведь он, конечно, приедет.
— О мама! — ответила леди Харриет, младшая в семье, самая красивая из дочерей и самая избалованная. — Я не могу приехать. Двадцатого будет морская прогулка на Мэйденхед. Мне бы так не хотелось пропустить ее. И бал у миссис Дункан. И концерт Гризи. Пожалуйста, не заставляйте меня приезжать. Кроме того, от меня ведь все равно никакой пользы. Я не умею вести эти провинциальные беседы и ничего не понимаю в местных политических делах Холлингфорда. От меня были бы одни только неприятности — я в этом уверена.
— Ну хорошо, дорогая, — вздыхая, сказала леди Камнор. — Я забыла про поездку на Мэйденхед, иначе не стала бы тебя просить.
— Какая жалость, что в Итоне сейчас не каникулы, а то вы могли бы попросить мальчишек Холлингфорда помочь вам принять гостей, мама. Они такие учтивые пай-мальчики. Я помню, ужасно смешно было смотреть, как в прошлом году у сэра Эдварда они оказывали гостеприимство дедовского дома примерно такой же коллекции смиренных посетителей, какую вы собираете в Тауэрс. Никогда не забуду, как Эдгар со всей серьезностью сопровождал по дому старую
